Последний язык программирования уже написан. С чем останутся те, кто продолжит писать код?

Зачем вообще рождались языки после 2010 года

Почти каждый язык 2010-х появился потому, что у конкретной компании накопилась проблема, которую старые языки не решали:

• Go (Google) — C++ собирался часами, конкурентность была болью. С нейронками простой и читаемый язык стал только ценнее.

• Rust (Mozilla) — около 70% уязвимостей в больших кодовых базах на C++ оказывались ошибками работы с памятью. Боль никуда не делась, а теперь за ней следят ещё и государства.

• Dart (Google) — должен был заменить JavaScript в браузере. Не вышло, выжил как язык Flutter.

• Kotlin (JetBrains) — Java была многословной, а Android сидел на её старой версии. Java с тех пор догнала, а нейронке бойлерплейт не мешает.

• TypeScript (Microsoft) — большие кодовые базы на JavaScript без типов было невозможно поддерживать. Сейчас это главный выигравший: типы ловят ошибки нейронок.

• Swift (Apple) — Objective‑C устарел. Задача закрыта: Swift стал языком платформы.

• Zig (донаты) — Си без пятидесяти лет костылей. Ниша жива, но главный пользователь, Bun, в 2026 году ушёл на Rust.

• Mojo (венчур) — Python слишком медленный для ML. Это решается и по‑другому: нейронка сама напишет кернел под CUDA.

Три боли из четырёх были про людей: людям тяжело читать многословный код, не ошибаться с памятью и держать в голове большую нетипизированную кодовую базу. Первую боль нейронки сняли почти целиком — бойлерплейт больше никто не печатает. Две другие они обострили: кода генерируется в разы больше, и кто‑то должен его проверять. Отсюда мысль, которая пройдёт через всю статью: выигрывают языки, где компилятор работает ревьюером.

Если разложить языки по годам, видно, что взрыв был в 2009–2012 годах. После него новые языки появлялись по одному в пару лет, и ни один не стал массовым. Похоже, большие компании закрыли свои главные боли ещё до нейронок, и новые языки стали не особо нужны сами по себе. Нейронки добавили вторую проблему: то, что всё‑таки рождается сейчас, почти обречено. Для нас это значит простую вещь: спасительного нового языка не будет, и следующие десятки лет мы будем работать с тем, что уже есть. А какие языки останутся вообще?

Кто платит за языки

Раз новый язык больше не нужен людям, его держат деньги. Денег на «язык ради языка» почти не осталось, а на «язык как часть ai‑железа» их на три‑четыре порядка больше:

У Go, Swift, Kotlin, TypeScript и C# своего бюджета нет: их разработку оплачивают Google, Apple, JetBrains и Microsoft. Но вокруг них давно выросли сообщества, библиотеки и конференции, которые компании не контролируют, и спонсор для таких языков — уже не единственная опора. Компилятор Rust тоже в основном пишут люди, которым платят крупные компании.

Раньше схема была простой: корпорация обычно нанимала команду разработчиков языка, чтобы её программистам было удобнее, а сторонние разработчики приходили на её платформу. Сейчас это почти никому не нужно: агентам всё равно, насколько язык приятный. Деньги остались там, где язык решает проблему железа, — Mojo, например, делают как способ запускать модели не только на видеокартах Nvidia. Новый язык имеет смысл ещё в двух случаях: как внутренний язык платформы, под который компания сама дообучит модель, и как язык, изначально спроектированный под то, как модель генерирует код (так сделан китайский MoonBit). Обе истории разобраны ниже.

Показательно, что Microsoft, когда в 2025 году захотела ускорить компилятор TypeScript в 10 раз, не стала изобретать язык, а переписала его на готовый Go.

Два подхода финансирования языков

Посмотрим на два примера: Zig живёт на донатах компаний, которые на нём пишут, и нескольких богатых пользователей. Mojo с первого дня был продуктом стартапа на деньгах инвесторов.

Рост сделали не массовые донаты, а большие чеки. Мелкие ежемесячные пожертвования, по словам самого фонда, и в 2023, и в 2024 году медленно падали. В 2023 году Uber давал 40% всех денег фонда, а в отчёте за 2024-й его уже нет — продлил ли он поддержку позже, фонд не раскрывал. Дыру закрыл один человек: Mitchell Hashimoto — сооснователь HashiCorp (Terraform, Vagrant). Из компании он ушёл в конце 2023 года, ещё до её продажи IBM, так что деньги личные. Сейчас он входит в совет директоров Vercel — облачной платформы для веб‑приложений и создателя Next.js. Vercel и сама ставит на Zig: на нём написаны её экспериментальный агент для кода fx и Native SDK для десктопных приложений.

Дальше пришли обещания на годы вперёд. В октябре 2025 года Synadia (авторы NATS) и TigerBeetle пообещали $512 тыс. на два года, а в июне 2026-го семья Hashimoto — ещё $400 тыс. За язык платят в основном те, чей продукт на нём стоит, — Synadia, TigerBeetle, раньше Uber и Bun. Для компаний это не благотворительность, а страховка собственного фундамента. С Hashimoto всё не так прямолинейно: в своём посте он объясняет пожертвование уважением к Zig как к проекту и сообществу — к прогрессу компилятора, к тому, как в нём устроена работа мейнтейнеров, и даже к запрету на код, написанный нейронками. Это скорее ставка на то, каким должен быть открытый софт, чем страховка одного продукта.

У Mojo донатов не было вообще. Язык — часть продукта Modular, стартапа Криса Латтнера (автора LLVM и Swift) и Тима Дэвиса, который за 2022–2025 годы привлёк около $380 млн венчурных денег. Это примерно в 160 раз больше, чем фонд Zig собрал за те же годы (около $2,4 млн по формам 990). Разница не в качестве языков: Mojo продают как инфраструктуру для ai‑железа, а не как язык для людей.

У корпоративных языков бюджет спрятан внутри компании, поэтому по годам видны только языки с независимым фондом. У Python и Rust видно главное — кто именно платит:

Главная новость 2026 года — за языки начали платить ai‑лабы. Anthropic в январе дал Python $1,5 млн на два года на безопасность PyPI, OpenAI в июне вступил в Rust Foundation платиновым членом и вложил $600 тыс., а Alpha‑Omega подтвердила Rust $450 тыс. на 2026 год. Платят за те языки, на которых работают их модели и агенты.

У PHP, на котором работает около 70% сайтов с известным серверным языком, всё наоборот. Фонд в 2025 году собрал $731 тыс. от 536 спонсоров (двумя годами раньше их было 718) и потратил на ~$139 тыс. больше. В октябре 2026 года директор фонда рассказала Reuters, что штатный сотрудник у фонда один — она сама, плюс 14 контрактников на частичной занятости. Gleam живёт на 381 спонсоре GitHub — около $90 тыс. в год, то есть на одной зарплате тимлида. MoonBit делает исследовательский институт IDEA из Шэньчжэня, который рассчитывает зарабатывать на хостинге и SDK для железа.

Если свести все случаи вместе, получится четыре модели выживания:

Самая хрупкая — третья, и это уже не теория. Язык, который держится на двух‑трёх компаниях, можно похоронить за полгода одним решением спонсора: переписал стек агентами и ушёл. Так сделал Bun — главная витрина Zig и донор на $60 тыс. в год переписал 535 тыс. строк на Rust за 11 дней. Zig разом потерял и деньги, и главный аргумент «смотрите, на нём пишут серьёзные вещи». Раньше переезд такого масштаба стоил год работы команды, и это удерживало спонсоров. Теперь не удерживает.

А что с языками гигантов? Их тоже бросают, но тут всё решает, успел ли язык зажить своей жизнью.

Языки техногигантов: любимчики и риск похорон

Корпоративный язык может пережить даже уход своего создателя, если успел обрасти сообществом. Rust после сокращений в Mozilla переехал в независимый фонд, который основали AWS, Huawei, Google, Microsoft и сама Mozilla, а Java пережила продажу Sun и живёт в сборках OpenJDK от десятка компаний. Гиганты хоронят не языки вообще, а свои ставки без сообщества. Google в 2015 году отказался встраивать Dart в Chrome, язык выжил только во Flutter, а в 2024-м команды Flutter и Dart сократили. Microsoft с 2020 года не развивает VB.NET: его аудитория давно ушла в C#. А Carbon, которого Google в 2022 году представил как экспериментального преемника C++, до сих пор без версии 1.0.

Дешёвое переписывание бьёт по коду гигантов, но не обязательно по их языкам. Microsoft перевела компилятор TypeScript на Go, а сам TypeScript за это время стал языком № 1 на GitHub. Google пишет новый системный код Android на Rust, и в 2025 году ошибки памяти впервые составили меньше 20% уязвимостей. Один из ведущих инженеров Microsoft и вовсе хотел убрать C и C++ из компании к 2030 году, правда, потом уточнил, что это исследовательская цель, а не план. Да и в целом, пока у языка есть сообщество, решение одной компании его сдвигает, но не убивает. Сколько продлится это «пока», не знает никто: сообществу тоже кто‑то должен платить.

Даже если язык никто не бросит, остаётся риск, о котором раньше никто не думал: его может не знать нейронка.

Последний «новый» язык уже вышел. Нейронка его не знает.

Нейронки работают как гравитация: язык, на котором написано больше всего кода, притягивает ещё больше кода. В июне 2026 года вышло исследование, где четыре модели гоняли по одним и тем же задачам на девяти языках — от Python с 21 млн репозиториев до MoonBit с четырьмя сотнями. Модели там уровня 2024–2025 годов (GPT-4o, o3-mini), свежие данные — ниже. На сложных задачах разница почти стократная:

Падение не плавное, а обрывом. Языки с сотнями тысяч репозиториев (Lua, R, Julia) модели ещё вывозят на 50–60%. А Gleam (версия 1.0 вышла в марте 2024 года) и MoonBit они почти не умеют: две трети ошибок у лучшей модели синтаксические, код даже не парсится. Это как попросить переводчика, выучившего английский по миллиону книг, перевести на язык, по которому он видел одну брошюру.

Выучить новый язык модель может, но за это кто‑то должен заплатить. Те же авторы дообучили открытую модель на ~28 млн токенов Gleam и подняли её с 0% до 26% на сложных задачах (на MoonBit — до 33%). Для внутреннего языка большой корпорации это нормальные деньги, для независимого языка на донатах — нет. Сами провайдеры моделей этим тоже вряд ли займутся: им выгоднее улучшать то, на чём пишет большинство клиентов, и то, где лежат большие деньги за миграции. В октябре 2026 года OpenAI хвасталась ростом качества как раз на миграции с COBOL — там банки с огромными бюджетами.

В августе 2026 года на конференции ESEM вышел CangjieBench — проверка на Cangjie, языке Huawei для HarmonyOS, который вышел в 2024-м. GPT-5 без подсказок писал на нём рабочий код в 4,8% случаев, и больше четырёх пятых ошибок — синтаксис чужих языков. Шпаргалка по синтаксису на две тысячи токенов поднимала результат до 50%, а агент Codex с документацией и компилятором — до 67–77%, но тратил в 10–120 раз больше токенов. Агенты новый язык вытягивают, но каждая задача на нём обходится в разы дороже.

Обратная сторона — выигрывают популярные языки со строгими типами. В августе 2025 года TypeScript стал языком № 1 на GitHub по числу контрибьюторов, обогнав Python и JavaScript (+66% за год). Сам GitHub объясняет это агентами: типизированный код надёжнее, когда его пишет нейронка, а большинство ошибок компиляции в сгенерированном коде — ошибки проверки типов. Компилятор стал бесплатным ревьюером.

Поэтому кандидаты в «последние новые языки» — Gleam, MoonBit и Zig до версии 1.0. Не потому что они плохие: они родились в тот момент, когда учить новый язык стали не люди, а модели. Если новый язык и взлетит, то по одному из двух сценариев: язык под конкретное железо или язык платформы, под который её владелец сам дообучит модель.

Языки под железо и под платформу: Mojo, DSL, SAP и 1С

Оба сценария уже работают, и у них общая черта: язык нужен не программисту, а владельцу железа или платформы.

Самый недооценённый случай — языки корпоративных платформ: ABAP у SAP, встроенный язык 1С, Apex у Salesforce. В рейтингах GitHub их почти не видно, потому что их код живёт внутри систем заказчиков. При этом на них крутятся бухгалтерия, склад и зарплата огромной части экономики. По сути это то же программирование в конструкторе, только конструктору тридцать лет и на нём сидят банки и госкомпании.

Раньше такие платформы страдали от нехватки разработчиков. Теперь у них есть козырь: они могут дообучить модель на собственном коде (исследование выше показало, что это поднимает качество с нуля до трети задач) и встроить её прямо в платформу. SAP уже продаёт ассистента Joule для разработчиков, который, по данным самой компании, сокращает работу над кодом ABAP до 20%. У Wix для конструктора Base44 тоже появилась собственная модель Base 1. Свой язык из обузы превращается в защиту: клиент генерирует код, который работает только на этой платформе, и уйти становится ещё тяжелее.

Но срок годности у каждой платформы свой. SAP в конце 2027 года прекращает основную поддержку старой ERP (ECC), продлённая поддержка стоит дороже и заканчивается в 2030-м, а полностью на новую S/4HANA перешли только 34% компаний. Для заказчиков это такой же переезд кастомного кода, как с COBOL, и агенты здесь могут как помочь, так и показать, что половина этого кода никому не нужна. У 1С расклад другой: её защищает государство. Иностранный софт на объектах критической инфраструктуры запрещён, а по мнению самих 1С‑разработчиков, конкурентов на её поле в ближайшие годы не появится. Её язык переживёт агентов не потому, что он хорош для нейронок, а потому что уйти с платформы запрещено или слишком дорого.

У обычного легаси нет ни своей платформы, ни государства за спиной. Его держала только цена переписывания.

Легаси больше не броня: почему PHP жив, а COBOL пошатнулся

Легаси держало языки на плаву по одной причине: переписать было дороже, чем терпеть. Нейронки эту цену резко уронили. Миграцию со старого языка раньше закладывали на годы и десятки людей, теперь её считают в неделях и долларах за API. Сколько всего кода переписали, никто не считает, но по крупным публичным случаям видно, как это ускоряется:

Дело не в том, что все побежали на Rust, а в цене. Bun, по оценке его создателя, командой переписывали бы год, а сделали за 11 дней и примерно $165 тыс. по ценам API. Рантайм GitHub Copilot, на который закладывали год‑два работы команды, сделал один человек за 14,5 недели. И это не только системный код: Amazon сэкономил 4 500 человеко‑лет на переезде со старой Java, Airbnb сжал полтора года работы в шесть недель. Оговорка: о своих миграциях рассказывают в основном те, кто продаёт агентов, так что цифры заинтересованные.

И пишут много. Если смотреть на живую активность на GitHub, а не на хайп, за пять лет старые языки почти не сдвинулись:

Java и C# в 2025 году добавили больше чем по 100 тыс. контрибьюторов. Тонет только то, что не держится ни на платформе, ни на нише: Ruby вылетел из топ-10 в 2023 году. PHP среди самих разработчиков терял сильнее: в опросе Stack Overflow доля тех, кто им пользуется, упала с 30,7% в 2018 году до 18,6% в 2023-м и дальше застыла около 18%.

Рейтинга языков за 2026 год GitHub на конец октября ещё не опубликовал. Но направление понятно: агенты пишут код на том, что знают лучше всего, и перевес популярных языков с большим корпусом будет только расти.

PHP — язык длинного хвоста, и держат его три вещи:

• WordPress. Весь WordPress написан на PHP, а на нём всё ещё около 40% всех сайтов. Люди выбирали не язык, а CMS с плагинами вроде Elementor и WooCommerce.

• Сайт за выходные у фрилансера. Пятнадцать лет самым дешёвым путём к сайту для малого бизнеса был фрилансер с WordPress, шаблоном и плагинами. PHP ехал на этой модели прицепом.

• Никто не платит за переезд. Сайт стоматологии со ста посещениями в день не станут переписывать на Next.js, даже если нейронка сделает это за вечер: выгоды ноль, риск не ноль.

Но все три опоры держат только старое. Новые проекты на PHP начинают всё реже, доля падает: в начале 2025 года была 74,5%, сейчас 69%, а в июле 2026-го JavaScript стал вторым серверным языком веба, обогнав Ruby. Сайты на PHP сами не умрут, умирать будет поток новых проектов, и нейронки толкают его в TypeScript, где фронт и бэк на одном языке. А WordPress — не страховка, а та самая модель, которая сейчас ломается.

Сайт у фрилансера против подписки на нейронку

Старая схема «фрилансер собирает WordPress на шаред‑хостинге» правда умирает. За подписку по цене того же фрилансера теперь можно получить не сайт‑визитку, а приложение под свой бизнес — запись, склад, CRM. Но миллион самодельных приложений не значит миллион независимых проектов: каждое собирают внутри чьей‑то платформы.

Первый сигнал — WordPress. За десять лет он вырос с четверти интернета до 43%, четыре года стоял на месте, а в 2026 году впервые пошёл вниз:

Долю набирают платформы с закрытым хостингом: за год Wix вырос с 3,3% до 4,3% сайтов, Shopify — с 4,7% до 5,2%. А доля сайтов вообще без CMS за десять лет упала с 62% до 29%: сайт руками почти никто не делает.

Конструкторы тоже перерождаются: Wix растёт на 15% в год и сидит на 317 млн зарегистрированных пользователей, но растёт за счёт купленного вайб‑кодинг сервиса Base44. Строить прогноз на конкретных конструкторах при этом рискованно. Их главную фичу — «опиши словами, получи приложение» — уже делают сами ChatGPT и Claude, вместе с дизайном и хостингом, а нишевую обёртку над чужой моделью поставщик модели может повторить за один релиз. Устойчивый вывод другой: люди правда собирают себе софт под свой бизнес, но внутри платформы, которая держит хостинг, базу, авторизацию и платежи. Чья это будет платформа, пока не ясно.

То же давление чувствуют простые SaaS‑сервисы. Рост публичных SaaS‑компаний упал с 27% в 2021 году до 10%, и закономерность простая: чем проще софт, тем легче его повторить. «Форму, таблицу и напоминания» агент соберёт за вечер.

Простые нишевые SaaS заменятся приложениями, которые бизнес соберёт себе сам — в ChatGPT, Claude или любом конструкторе. Выживут сервисы, у которых есть то, что нельзя сгенерировать: данные клиента, сеть (маркетплейс, интеграции), платежи, лицензии и ответственность. Для языков вывод один: миллионы самодельных приложений пишутся на том, что выбрала платформа, а платформы выбирают TypeScript.

Все эти приложения где‑то должны крутиться — и тут встаёт вопрос, сколько это будет стоить.

В облако уедем — а дёшево ли это будет?

Для языков тут главный вопрос не «сколько стоит гигабайт», а «кто платит за медленный рантайм». Пятнадцать лет железо дешевело быстрее, чем росли зарплаты, и докинуть сервер было дешевле, чем переписывать. В 2026 году это впервые сломалось: фабрики отдают пластины под память для эйай‑ускорителей, а обычной памяти для серверов и ноутбуков не хватает.

До обычных клиентов это уже доехало. Hetzner, символ дешёвого хостинга, поднял цены 1 апреля 2026 года на 30–37% на облачные серверы, а 15 июня ещё раз — некоторые тарифы подорожали на 170–190%. Больнее всего бьёт именно память, а не процессор.

И едет код ровно туда, где дорожает железо, — в облако. Облачная инфраструктура за последние 12 месяцев принесла около $500 млрд и растёт на 43% в год, быстрее всего за восемь лет. Весь шаред‑хостинг по одной из оценок — около $21 млрд в 2026 году и +7,9% в год, по самым щедрым — $72 млрд. Даже в лучшем случае это меньше седьмой части облака, а доля шареда в хостинге сползла с ~41% в 2022 году до ~37–38% в 2025-м.

Приложения, собранные нейронкой, сразу живут в облаке — их хостит платформа, — а на шаред‑хостинг новые клиенты почти не приходят. Отсюда и медленная эрозия PHP снизу.

Кто будет платить за скорость, уже видно: в первую очередь сами платформы. Bun, GitHub, OpenAI и Cloudflare в 2026 году переписали куски своих платформ на Rust, и у OpenAI это срезало 83% нагрузки на процессор и 93% памяти. Пользователь при этом остаётся на TypeScript или Python, а эффективность ему продают внутри тарифа. Пока продукт маленький, рост цен на память платформа размажет по тарифам. Сервис на паре виртуалок по €20 подорожает на €40 в месяц — это час работы одного разработчика. Дорого станет тем, у кого сотни серверов, и особенно тем, кто держит рантаймы со сборщиком мусора и толстой базовой стоимостью процесса вроде JVM и Node: дорожает именно память.

Дешевле станет не скоро. Новый завод памяти строится 4–5 лет и ещё несколько кварталов разгоняется, поэтому Micron не ждёт конца дефицита раньше 2028 года, а SK Hynix говорит даже о 2030-м. Но пик почти наверняка пройдём: память — самый цикличный рынок в полупроводниках, каждый дефицит заканчивался перепроизводством, потому что фабрики строят все одновременно. Вопрос в том, что к 2028–2030 годам будет со спросом на ai. Поэтому переписывать продукт из‑за цены памяти на десять лет вперёд не стоит: окно дороговизны — скорее 2–4 года, и переписывание должно окупиться внутри него.

Ваншотнуть сервис на Rust: когда это окупается

Тем, у кого сотни серверов, остаётся посчитать, окупится ли переписывание. Переписывают обычно один‑два самых нагруженных сервиса, а не весь стек, и на них экономия железа выходит стабильно большой:

Важная деталь из отчёта Grab: скорость ответа после переезда с Go на Rust не выросла, вся экономия — в ресурсах. Переписывание — это чистая сделка: деньги на разработку сейчас против денег на железо каждый месяц. Агенты резко удешевили первую часть:

Если сервис обходится дешевле ~$24 тыс. в месяц, переписывание даже с агентами окупится дольше года и может не успеть до того, как память снова подешевеет. Цена агентного переписывания сильно зависит от тестов: Bun справился за 11 дней, потому что у него был большой набор тестов, и всё равно создатель Zig назвал результат «неотревьюенным слопом». А следующий год поддержки переписанного кода тоже стоит денег, и в модель он не входит.

Похожий пересчёт идёт и в мобильной разработке, только там решают не сколько стоит железо, а сколько кодовых баз держать.

Кроссплатформа: почему Flutter выглядит мёртвым, хотя им пользуется каждый третий

Flutter не мёртв по цифрам, но мёртв по настроению, и для языка одного спонсора это плохой знак.

Откуда ощущение смерти:

• В апреле 2024 года Google сократил людей из команд Flutter и Dart, а через две недели на Google I/O официально поддержал конкурента — Kotlin Multiplatform.

• Dart нужен только для Flutter. Если Google перестанет вкладываться, у языка не останется ни спонсора, ни второго применения, а кода на нём в обучении моделей в разы меньше, чем на TypeScript.

При этом команда жива: в 2025 году вышло восемь стабильных релизов Flutter и Dart. Flutter не умрёт завтра, но новое на нём сейчас начинают редко.

Кроссплатформу забирает JavaScript и TypeScript: один язык от базы до интерфейса, веб, мобильные приложения через React Native, десктоп через Electron или Tauri — и самый большой корпус для нейронок. Поэтому вайб‑кодинг платформы и генерируют веб на TypeScript, а не нативные приложения. Kotlin Multiplatform достаётся тем, у кого уже есть сильная Android‑команда: iOS‑версия Compose Multiplatform стала стабильной в мае 2025 года.

Остаётся сила, которой всё равно, что удобнее агентам, — государство.

Регулирование: государства не выбирают язык, но сужают выбор

Ни один закон не говорит «пишите на Rust». Но каждый делает какой‑то выбор дороже:

• США давят на безопасность памяти: от производителей критичного софта ждали план ухода от небезопасного по памяти кода к 1 января 2026 года, и федеральные закупки и корпоративные опросники по безопасности уже спрашивают об этом. Выигрывает Rust, а DARPA финансирует перевод кода с C на Rust.

• ЕС через Cyber Resilience Act с 11 сентября 2026 года требует отчитываться об эксплуатируемых уязвимостях даже в старых продуктах, а с декабря 2027-го софт нужно сертифицировать как товар. Это бьёт по старому C и C++ и по маленьким языкам без процесса безопасности. PHP Foundation, кстати, уже участвует в рабочей группе по CRA.

• Россия регулирует не языки, а происхождение софта: с 2025 года иностранное ПО нельзя использовать на объектах КИИ, а с 2027-го промышленное ПО из реестра обязано работать на двух российских ОС. Открытые языки под запрет не попадают, зато крепнут свои платформы со своими языками — прежде всего 1С.

Отдельно стоит отраслевая сертификация в авиации, автопроме и медицине (DO-178C, MISRA C, Ada в оборонке). Там смена языка означает новую сертификацию всей системы, и агенты этот процесс не ускорят. Старые языки там проживут дольше всего.

Кто же останется?

Всё сказанное сводится к трём вопросам к каждому языку: много ли на нём кода для обучения нейронок, ловит ли компилятор их ошибки и кто платит за его развитие. Если положить языки на две оси — на чём язык держится и насколько он переживёт агентов и уход в облако, — получается такая карта:

Верхний правый угол — языки, которые растут вместе с агентами: большой корпус, строгие типы или незаменимость в данных и ai. Верхний левый — легаси, которое переживёт: Java и C# держатся на корпоративных системах и огромном корпусе, а языки ERP‑платформ — на самих платформах и, в случае 1С, на государстве.

Неочевидный обитатель нижнего левого угла — PHP. WordPress кажется гарантией выживания, но это гарантия только для старых проектов: доля WordPress впервые падает, новых проектов на PHP всё меньше. Рядом COBOL, который агенты уже учатся переносить на Java, и языки, которые бросили их же создатели. Нижний правый угол — новые языки без корпуса: им нужен не ещё год развития, а кто‑то, кто оплатит разработку. Закрашенные точки — языки, разработку которых оплачивает в основном одна компания. Для TypeScript, Go или Swift это не приговор: у них есть сообщество, которое за них впряжётся. А для Dart или Carbon это главный риск.

Так будем ли мы писать код? Будем, но всё реже руками. Люди будут формулировать задачи, писать тесты и правила, а код — читать и проверять. Поэтому выигрывают языки, которые легко проверять, а не приятно набирать: TypeScript для нового прикладного кода, Python для данных и эйай, Rust там, где дорого железо или строг регулятор, и языки платформ там, где платформа сильнее любого языка.